На вечную ПАМЯТЬ

 

Бабье лето. Лесополоса — нечто среднее между высоким кустарником и низким лесом — млела и слегка плыла от обильного сентябрьского тепла. Где-то вдалеке, у степного горизонта стрекотал то ли комбайн, то ли трактор — звук этот настолько не вписывался в общую идиллическую картину, что казалось: кузнечики и сверчки в пыльной сухой траве трещат громче. Пыльно-зелёные заросли шли рядами, как будто шерстяные клочковатые ширмы, разделенные серыми бугристыми полосами пахоты. Безлюдье. Только изредка — раз в час, или даже в два — пройдет поезд. Прогремит, пророкочет железяка, и снова давит на уши торжественно-монотонный стрекот кузнечиков…

— Бей!

— Николай Иванович, я вам того… Лицо ведь…

— Бей!

— Я вам нос расшибу, Николай Иванович, — с отчаянием и мольбой в голосе.

— Я сказал: бей! – с угрозой в голосе. — Значит, бей со всей силы… Как только можешь!

Не у одного Ваньки дрогнуло сердце. Лица мальчишек напряглись, все они как-то подобрались….»Знаете что?» — Ванька оглянулся, повертел головой, потом решительно сорвал кепку с головы и, зажав её концы, намотал на кулак. «Помягче чтоб было» — пояснил он.

Вместо того, чтобы принять боксёрскую стойку, Учитель переминался с ноги на ногу, весь какой-то обрюзгший, расслабленный, смотрел поверх мальчишечьих голов на ватные кучи с серой подкладкой, неподвижно маячившие в выцветшей синеве… И руки у него болтались как у тряпичной куклы

— Ну, Николай Иванович, я за последствия не отвечаю! — сказал, наконец, как отрезал, Ванька и, размахнувшись, стукнул Учителя с неожиданно вспыхнувшей звериной яростью и — чуть не упал, потеряв равновесие. Лицо подростка от неожиданного промаха настолько обескуражилось, более того — ошарашилось,— что остальные трое мальчишек не смогли удержаться и покатились со смеху.

Ванька побагровел как вареный рак и насупился.

— Еще разок можно?! – спросил он обиженным тоном

— Давай… — вежливо и спокойно, без всякой насмешки, злорадства или показа своего превосходства.

Несколько ложных телодвижений, покачивание тазом из стороны в сторону, резкий замах, крепко сжатые губы и — в воздух.

— Ничего себе!! — почти одновременно воскликнули мальчишки, и глаза их заблестели.

— Прямо как в кине! – разразился Мишка едкой похвалой непонятно в чей адрес.

— Браво! – изрёк очкастый Петька и захлопал в ладошки.

Х     Х     Х

Бег был спотыкающийся, нервный, ноги ходили не в такт Под ребрами лихорадочно сжималось сердце, ходуном ходили легкие, не хватало воздуха, мозг сверлила одна мысль:»Не успею!»

И казалось, что не крупные холодные снежинки таяли на малиновой коже лба и щек, а текли слезы, хотя Мишка разучился плакать, хлюпать носом и пускать пузыри несколько лет назад.. И теперь: разбивали ли ему сопатку близ ступенек Дома культуры в соседнем селе или порол спьяну отец-тракторист из передовой краснознаменной бригады, ни слезинки не выкатывалось из Мишкиных глаз, только сухим блеском загорались они, как бы провоцируя: «А ну подкинь еще дровишек!» Верхние пуговицы не только куртки, но и рубашки расстегнул он сразу, как только пулей вылетел из школьных ворот, но даже попадавший на голые ключицы снег не охлаждал встревоженную душу мальчишки…

197… год начинался морозно. Первого января холод сковал землю, но прошли зимние каникулы, и вот выпал первый сне . Вместе с ним потеплело. А потом посыпал еще и еще. Частью этот серый пух таял, не долетая до крымской земли, но частью все-таки садился на смерзшийся степной чернозем, припорашивая отаву и рыжий бурьян, заборы, дымящиеся трубами крыши хат, ворота, стволы и кроны низкорослых фруктовых деревьев •

Первый раз Мишку посетило ощущение «чужих ног». Не подчиняются, подгибаются помимо воли… по всему»какая-то дрожь. Унять её — не хватает сил.

А поле сейчас — как тюлевая занавеска его накрыла, такая же как в Мишкиной спальне на окне: белые верхушки — узлы — на самые различные манеры чередовались с темными, поблескивающими откосами, а в углублениях между ними синел ледок. Слева, уменьшаясь к горизонту, ребрились серебряные провода электролинии, как гигантская паутина, протянувшаяся от одной угловатой мачты к другой.

Пять минут назад Мишка сидел за партой и сражался с зевотой и слипанием глаз.

— Николай Иванович заболел, — сказала зауч, как тень отца Гамлета, возникшая в обшарпанных двойных дверях 9-го класса. Сие явление произошло через десять минут после звонка на урок геометрии.

— Ура-а-а! — громогласно прокатилось среди, двух рядов парт, стоявших вкривь и вкось.

— Что-что? — не понял Мишка, лежавший с закрытыми глазами на самой задней парте

— Всем. по домам, дурак! — зашипел радостно Генка, и сорвался с места.

— А вот за дурака ты щас получишь! — рванулся Мишка, круто оборачиваясь, но тут же осекся, застыв с приоткрывшимся ртом. Глаза и так бывшие слегка навыкате, выпучились еще больше…

«Ну какие же они еще инфантильные!» — почти что с материнской нежностью подумала убеленная сединами завуч, попятившаяся от двери к классной доске, пропуская ораву. Она помнила довоенных школьников и уже не понимала нынешних акселератов, от которых в соответствии с внешним видом ожидала куда более сдержанной реакции. Выпускники! Однако та яростная свалка, которую устроили ~ «милые инфанты», сразу изменила тональность её мыслей, и в её голове сразу мелькнуло что-то насчет того, что стадо дебилов есть стадо дебилов и от этого никуда не денешься. Сейчас недельное расписание уроков — главный предмет её забот — пойдет наперекосяк, а в середине четверти плановая проверка районо. Боже, боже, как они напишут контрольные?! Особенно по математике…

Около «вешалки», находившейся прямо в классе, пучилась и бугрилась «куча мала». Потрепанные пальтишки и курточки чудовищной гроздью выпирали от стенки, противоположной трем окнам, выходившим во двор с тополями. Завуч отвернулась от них. Посадка выпускников 58-ro года, Это, когда в Крыму еще не было канала, когда весь степной Крым был пыльной и жгучей пустыней, и вокруг школы — ни одного деревца и она проверяла тетрадки при свете керосиновой лампы. Черт возьми! Они были свято уверены в светлом коммунистическом завтра, и она, классная руководительница, со школьной бригадой садила кукурузу, кукурузу и ещё раз кукурузу. И вот вода пришла, Днепр напоил иссохшие крымские степи, и тополиные саженцы разъехавшихся кто куда выпускников вытянулись выше школьной крыши, и скворцы; по веснам вьют в них гнезда…

Мишка, плотный рыжий малый, — с минутным опозданием ринулся к вешалке, но опять остановился — мать твою так перетак! — сжал он кулаки: «Какая невезуха! Я же сегодня дежурю.. И он как проколотый воздушный шарик — опустился задом на чью-то парту. Рядом тонкий, как глист, и очкастый, как инопланетянин, круглый отличник Петра Курлов медленно собирал свой ранец: отдельно тетрадки, отдельно учебники во входивших в моду обложках всех цветов радуги, а об остроотточенных карандашах и заполненных до отказа ручках и образцовой готовальни говорить не приходилось; терпелив был, зараза, не по годам.

В классах С… школы к миазмам развивающихся организмов постоянно примешивался запах платяного шкафа, нафталина и табака — табака не потому, что детишки курили, а потому что одна центральная газета дала рецепт от моли: положите листья табака. И вместе с тем — кислорода хватало всем. Дореволюционная постройка! Бывшая семинария — единственное здание, которому румынские фашисты дали пощаду в годы войны, сделав из него конюшню хозроты. Потолки — высоченные. Не достанешь взглядом. Сменить лампочку или побелить — это всякий раз выливалось в проблему…

«Да, жили бедно, да,. жили плохо…Плохо! Живите лучше!» — подумала пришедшая в лирическое настроение. завуч и вдруг — атеистка и коммунистка! — добавила: «Бог вам — судья!»

— Надька, Надька, захвати моё! — сладострастно хрипела Петренчиха, зажатая в углу с одной стороны чернявым Костиком, а с другой — налегал Генка с выражением неизъяснимого блаженства на угреватой физиономии.

— Кони проклятые, отдайте моё норковое манто! — этот визгливый голос можно определить не глядя. Это Галька. Манто её, с позволения сказать, — фиолетового цвета и явно искусственной шерсти…

Невообразимый шум ширился и растекался волнами. Завуч вздохнула. В окне сквозь голые тополиные ветви плыли похожие на гречневые блины облака…

— Идем ко мне, Валентинка! – из коридора ласковый нежный голосок

— Не заболел, а уехал, — с каким-то высокомерным сожалением наблюдая, как остервенело пихаются мордастые и задастыми одноклассники, — не столько сожалением, сколько чувством внутренней досады за человеческое существо вообще, и, может быть за то, что он принадлежит к категории рода человеческого вообще. Начитавшись научной фантастики, он как-то по-детски путал её с жизнью; впрочем не он один был инопланетянин такой….

Петькины слова были Мишке как удар под дыхало. Как же он сразу не сообразил, что Николай Иванович, отличавшийся показательно образцовым здоровьем, заболеть никак не мог.

Нет, здесь что-то не так. А эта очкастая скотина молчала…

— Уехал?!! Не может быть…

В мгновение ока привиделось: пустая комнатушка — опустевшая как гнездо сороки после вылета птенцов — да лай шустрой собачонки за дверью. И он уже негодовал на Петьку, который как учительский сынок, еще вчера знал — наверняка — что Учителя не будет, но молчал как рыба, как партизан на допросе, молчал все четыре урока и только сейчас сказал. Ну какой он друг после этого? Разве можно пойти с ним в разведку?! Ведь знай это раньше Мишка мог за одну большую перемену сбегать туда и обратно— полузащитник…

Х     Х     Х

Члены Союза охотников и рыболовов стреляли бродячих собак. Одна из них, уже раненная истошно выла, хрипела и металась по снегу.. Вот что значит — живое существо! Всё равно ведь смерть пришла — . вой не вой! Какой смысл в этих истошных предсмертных воплях?.! Ведь выстрел уже не вернешь обратно, охотники добивали собак. А эти глупые бездомные, но такие домашние животные., не боявшиеся людей, не понимали, что происходит…

(Продолжение следует)